?

Цитаты из нового романа Кирилла Еськова "Америка"
("Америkа. Reload game")

Воскресенье, 11 Январь 2015 04:55 Подборки цитат
РУБРИКИ»Подборки цитат»Цитаты из нового романа Кирилла Еськова "Америка" ("Америkа. Reload game")

Цитаты из нового романа Кирилла Еськова "Америка" ("Америkа")



Но позвольте, воскликнул несколько сбитый с толку волонтер, заметную, если не большую, часть населения Калифорнии составляют крепостные, фактические рабы Компании!.. Они давным-давно уже не рабы, терпеливо объяснил Панин; ну можно ли в здравом уме назвать «рабами» вооруженных людей, имеющих местное самоуправление и мировые суды? Название — «крепость»-servage — осталось, да, речь-то идет лишь о пожизненном рабочем контракте! Контракте, который, кстати, можно и расторгнуть — в индивидуальном порядке; только вот расторгать его никто особо не рвется, поскольку Компания учит работников в своих школах, лечит в своих больницах — бесплатно, разумеется, а главное — платит пенсии инвалидам и обеспечение семьям погибших на службе... Главный вопрос-то — не существование института servage как такового, а — может ли крепостной из этого своего статуса при желании выйти? Ответ — да, может (в индивидуальном, повторим, порядке): хоть «вбок» — в золотоискатели-охотники-моряки, хоть «наверх» — в инженеры или купцы, причем первому из этих движений Компания не препятствует, а второму — всячески поспешествует. Ну, что среди нынешних Двенадцати негоциантов есть бывший крепостной, Степан Вилка, — это, конечно, случай исключительный, не говорящий вообще ни о чем, кроме его личных талантов; а вот что трое из тех Двенадцати — потомки крепостных, это, извините, уже статистика! Кстати, полюбопытствуйте — много ль потомков serfs (белых, имеется в виду, — о цветных и речи нет) среди здешних демократичнейших «сливок»?
Помилуй бог, я ничего об этом не знал! — волонтер вообще-то был славным парнем и слушал теперь со всем вниманием, как и столпившиеся вокруг них американцы. То, что вы говорите, вступил в разговор один из них — силою обстоятельств взявшийся-таки за оружие пенсильванский квакер, — звучит по-своему разумно, хотя и непривычно, но вот вопрос: Компания ваша, как и Ост-Индские или здешняя Виргинская, создана была, как-никак, для извлечения прибыли. Чего ради вы идете на все эти непроизводительные траты, а главное — как вам дозволяют такое расточительство ваши акционеры?
Ну, первое отличие нашей Компании от, скажем, Виргинской, усмехнулся Панин, в том, что все акционеры наши сами живут не на Пэлл-Мэлл в Лондоне и не на Невском проспекте в Петербурге, а на Никольской набережной в Петрограде. Так что Колония для них — не удачно подвернувшаяся рудная жила, которую надо побыстрее выжать досуха и вложить заработанное в следующую, максимально прибыльную на сейчас негоцию — хоть в шеффилдскую металлургию, хоть в гвинейскую работорговлю. Это, извольте ли видеть, их Дом, который надлежит обустраивать как положено, именно что для личного душевного комфорта: нормальному человеку претит лицезреть из окна своего особняка трущобы и проталкиваться на улицах сквозь толпы калек-попрошаек…
Если же говорить серьезно, все дело тут — в исходно конфедеративной структуре самой Русско-Американской компании: она ведь возникла как совместное предприятие нескольких торговых домов, сохраняющих полную самостоятельность. Дома отчисляют деньги в единый бюджет Компании (и тут не поэкономишь, ибо как раз в соответствии с размерами тех взносов и формируется из представителей разных, соперничающих корпораций сама Конференция двенадцати негоциантов) — а дальше уже горнозаводчиков Калашниковых не волнуют проблемы торговцев Володихиных и золотопромышленников Лукодьяновых. Точнее сказать, не волнуют, покуда не приходит пора решать, что важнее именно сейчас для процветания Колонии: воздвигнуть ли форт для защиты от тлинкитов калашниковского железоделательного завода на острове Уральском, наладить ли какое ни на есть судоходство по реке Юко с ее лукодьяновскими приисками или раскошелиться наконец на давний володихинский прожект долгосрочной аренды островка Хун-Кун на южнокитайском побережье под торговую факторию; для этого, собственно, и нужна Конференция.
Так вот, в собственности Конференции находится все недвижимое имущество Компании (кстати, оно не подлежит акционированию ни в каких формах — так что если какой Дом пожелает вдруг свернуть свое дело в Калифорнии, он уйдет с одним лишь собственным оборотным капиталом, без никакой компенсации за оставляемую долю в рудниках, верфях и плантациях Колонии), земля, а также — внимание! — крепостные. И выходит, что крепостные те принадлежат, по Меншиковскому завещанию, всем Домам вместе и никому — по отдельности, а потому никакого даже Юрьева дня для перехода от одного хозяина к другому тут сроду не требовалось. Людей же меж тем постоянно не хватает, каждая пара рабочих рук на счету (не говоря уж о мозгах с потребным образованием), причем нет никаких шансов, что недостача эта выправится в сколь-нибудь обозримом будущем: Пацифическое побережье — это вам не Атлантическое, натуральнейший край света, самодумкой сюда ни из Европы, ни из России нипочем не добраться; оттого и отношения хозяина с работником тут — понятно какие… Ситуация, кстати, в чем-то сходная с обезлюдевшей после Великой чумы Европой — оттуда, собственно, и пошли, step by step, все нынешние завоевания податных сословий по части своих прав.

 

Дело в том, что для флибустьерско-казацких вольниц всего мира принцип «несть ни эллина, ни иудея» вообще вполне органичен, а уж у запорожцев, чья жизнь проходила на землях вековечной войны двух империй, пяти народов и трех мировых религий, тот участок мозга, что отвечает за расовые предрассудки, атрофировался, похоже, полностью и необратимо: «Водку пьешь? В Бога веруешь?» — целуй на верность осьмиконечный крест, выпивай до дна чарку да и становись в общий строй; никаких предрассудков не было у казаков, кстати, и по части местных красоток-скво... По этой причине беглых нигритян, добравшихся до Новой Сечи, спокойно принимали там в товарищи, а попытки луизианских плантаторов истребовать обратно свое двуногое имущество натыкались на тяжелое (аккурат в вес свинца…) непонимание казаков.

 

Как бы то ни было, в один прекрасный день в зале губернаторского дворца в Сан-Антонио, где шумело очередное заседание Хунты, возник командир гарнизона куренной атаман Неупокой-Карга — двухсаженного роста нигритянин, черный, как душа клятвопреступника, и с чудовищным сабельным шрамом через вытекший глаз — и, не сымая папахи, возгласил раскатистым басом церковного певчего: «Караул устал! Давайте-ка, сеньоры, до дому — пора и честь знать. Вот вам Бог, а вот порог!» После чего обвел оцепеневшую ассамблею оценивающим взглядом каннибальского вождя и присовокупил по-русски: «HuntAmi pomeryatsa — nikto ne zhelaet?»; русским сеньоры не владели, но, ориентируясь чисто на интонацию и поясняющий жест, все поняли верно… А назавтра представители трех цивилизованных индейских народов — навахо, пуэбло и чероки, двух Казачьих Войск — Миссисипского и Аризонского, и семи самоуправляемых городских общин (да-да, те самые 12 звезд на флаге…) провозгласили образование Свободной Конфедерации Техаса; первым президентом Конфедерации стал полковник Альварадо, Незамайко с Хаусхофером — главнокомандующим и начальником штаба, соответственно, столицу перенесли из Сан-Антонио в портовый Новый Гамбург, а государственным языком, «чтоб ни в вашу, ни в нашу», объявили испанский — как язык самой малочисленной из национальных групп.

 

Так вот: есть в стране Индии такая любопытная секта — туги-«душители», почитатели тамошней богини смерти, Кали; убивают эти ребята — во славу своей дьяволицы — много и постоянно, со вкусом и с выдумкой, нищих и раджей. Что туги те будто бы умеют летать по воздуху и проникать в запертое помещение сквозь замочную скважину — сомневаюсь, но про кучу всяких иных ихних умений, для европейца вполне сказочных, — свидетельствую со всей ответственностью. И вот последним рейсом к здешнему представителю Ост-Индской компании прибыли из Фансигара двое якобы старых его слуг: ребята из этих самых… Как полагаешь: с чего бы это и к чему бы это?

 

Начали, для разминки, с вопроса протокольного: чего дарить-то будем Государыне — не сервиз же из чиста-золота? Кто-то припомнил, что на днях в тайге под Новоякутском срубили небывалую секвойю, двадцати с гаком саженей в обхвате; если годичные кольца не врут, секвойя та помнит еще Троянскую войну — так вот, не смастерить ли из цельного ее спила невиданный в мире стол, с аллегорическими инкрустациями на тему «Илиады». Если что — умелец Евсеич с третьего участка на такие штуки мастер, надо б ему только картинки показать из того эльзевировского издания Гомера, ну, что от маэстро Хиддинка осталось... Затею с аллегориями, однако, по размышлении отвергли: роль Елены вряд ли придется по вкусу самой императрице, а отразить ее в виде полуобнаженной Афродиты, выигрывающей конкурс «Мисс Олимп», — в Петербурге могут это не так понять… Купчина Володихин же, выражая мнение большей — старообрядческой — части Негоциантов, мрачно пробасил, что секвойевый пень тот подвернулся как нельзя кстати, но изготовить из него надо, конечно же, не стол, а эксклюзивную плаху на двенадцать персон; вручать ее отправимся самолично, всей Конференцией — чего тянуть-то? Тут все, как по команде, оглянулись на Президента.
Третий президент, Петр Андреевич Епанчин, был молод, на высокий пост свой заступил без году неделя, причем — чего уж греха таить! — скорее не в силу собственных талантов, а как компромиссная фигура, более или менее устроившая соперничающих между собой «тяжеловесов». Проявить себя в деле пока не имел случая, хотя хорошо образован (Геттинген и Саламанка), аккуратен и дипломатичен (весьма успешно возглавлял до того Амстердамское представительство Компании), да и в истинной вере тверд — что немаловажно. Шутки шутками, но ведь парню-то, весьма возможно, с той аудиенции и вправду — прямиком в Петропавловку!

 

В момент смерти министр имел при себе револьвер, снабженный такими вот странными боеприпасами. В качестве дополнительной вводной: министр был родом из Западных губерний, где очень в ходу легенды об упырях и оборотнях, которых, якобы, можно убить только серебряной пулей. Ну а поскольку заряжаемые с дула «Лепажи» отошли в прошлое, серебряная пуля обрела нынче, как я понимаю, именно такой вот облик…
— Постойте! — ошарашенно откликнулся ротмистр. — Вы это что, всерьез — оборотни, серебряные пули?..
— О реальности существования оборотней я, вроде бы, не поминал ни единым словом; что ж до серебряных пуль, то одна из них непосредственно перед вами… И, кстати, не она первая — в смысле, не первая из имевших касательство к нашему с вами ведомству. Вы что-нибудь помните о графе Потоцком?
— О котором из них — о Яне?
— Разумеется.
— Пожалуй, только то, как он в 1805-м был прикомандирован к посольству князя Головкина ко двору китайского императора — отвечал там за научное прикрытие. Миссию они тогда провалили с треском: китайцы же не полные олухи — делегация под триста персон, среди них куча военных, куда вам столько? В Петербурге тогда не таясь писали — граф Воронцов, например, цитирую по памяти, — что «Целая шайка готовится ехать в Китай с Головкиным и с кучей разного народа... Я бы хотел, чтобы Китайский император, рассердясь на то, что с ними посланы инженеры, которые будут снимать планы и профили тамошних крепостей, приказал бы всех высечь от первого до последнего и потом выпроводить из его владений»; ну, так оно, собственно, и вышло — разве что без «высечь»: китайские пограничные чиновники стали вдруг требовать от российского посла выполнения китайских церемоний, с земными поклонами-коутоу и прочим в том же духе; пойти на это посол великой державы, разумеется, не мог — ну и не проехал никуда дальше Урги... Я читал когда-то на сей предмет официальный рапорт Потоцкого министру иностранных дел князю Чарторыйскому — его личная вина там была минимальна, но...

 

Из тех двоих голландских корабелов один, перекрестясь, вернулся с честно заработанными деньгами в родной Лейден, к тюльпанам и мельницам, а вот второй — маэстро Ван-Хиддинк — ни с того ни с сего плюнул на блага цивилизации, продлил контракт с Компанией и сделался шефом тамошнего Адмиралтейства. Работал как каторжный и совершил-таки второе свое чудо: войну с Мексикой Колония встретила с каким-никаким, но флотом; сам вот только до победы не дожил — сердце сдало, помер в одночасье прямо у себя на верфях. Имущества, сказывают, после него осталось — ни разу не надеванный парадный камзол, библиотека и морской сундучок, набитый золотом: все его немереное адмиралтейское жалованье за все те годы — тратить-то его было, почитай, некогда; ну и конверт с завещанием, все чин-чином: внятных родственников, дескать, не имею, так что употребите те деньги на обучение смышленых ребятишек из неимущих семей в приличных мореходных училищах — голландских и английских. Бездуховный европеец, одно слово — нет чтоб о душе подумать… Так что всегда был у них там флот, как не быть. Просто тогда уже возникало то отношение к Метрополии, которое потом чеканно сформулировал их третий президент: «Мы к вам — если захотим, а вы к нам — если сможете».

Из многих тогдашних Александровых затей более всего поразили Евграфова военные поселения (причем не столько даже сама идея регламентировать «под барабан» распорядок сельхозработ и показатели деторождения у поселянок, сколько ответ Самодержца на вполне резонные возражения специалистов, в том числе и Аракчеева: «Военные поселения будут устроены, хотя бы пришлось уложить трупами всю дорогу от Петербурга до Чудова!») и примененная тем в собственной стране тактика «выжженной земли» (главным результатом которой стала массовая гибель оставленных — на зиму глядя — без крова, пищи и всякого намека на помощь русских крестьян из сожженных при отступлении русской же армией деревень). Да и вообще, брошенные Россией в топку абсолютно ей не нужных Наполеоновских войн 440 тысяч солдатских жизней и 470 миллионов серебряных рублей (что соответствовало рыночной стоимости примерно 5 миллионов крепостных душ — при населении страны в 40 миллионов…) представлялись калифорнийцу явно несообразной платой за Державное  Величие (сиречь за право cosaques de Russie продефилировать по Елисейским полям, а tsar de Russie — покрасоваться в президиуме Венского конгресса и Священного Союза); ну а если русские, как он убедился из разговоров, в массе своей находят такую цену вполне приемлемой и с радостью готовы платить ее снова и снова — что ж, нам тогда лучше и впредь оставаться русскоязычными…

 

Парламентеров — британского и французского — они с Витькой повстречали ровно посредине дорожки, ведущей от пирса к конторе с выгоревшим компанейским флагом на фасаде. Условия сдачи оказались даже лучше, чем ожидалось: русским было предложено просто-напросто убираться к чертовой матери — с оружием, с развернутыми знаменами и барабанным боем, — освободив поселок для англо-французского гарнизона, который пробудет там до окончания войны между Коалицией и Российской империей. Начальник базы ответно проинформировал контрагентов, что ни одного русского, насколько ему известно, на Архипелаге не имеется вообще — есть только русскоязычные калифорнийцы; что во всей истории с арендой хавайской гавани, постройкой тут порта и его нынешней эксплуатацией Российская империя не поучаствовала ни единым мушкетом из своих арсеналов, ни единой подписью своих officials и ни единым рублем из государственной казны, и потому доля ее в здешних имущественных и неимущественных активах составляет строгий ноль; что все те активы находятся в безраздельном владении негосударственной Русско-Американской компании и попытка захвата арендуемой ею территории, со всем движимым и недвижимым имуществом, есть вопиющее беззаконие по нормам любой цивилизованной страны, сравнимое лишь с разбоем франко-британских флибустьеров в XVI веке; и что хотелось бы уточнить, кстати: верно ли Компания понимает, что ее договора с Ост-Индской и Гудзоновой компаниями о «взаимной нейтрализации владений» с этого момента денонсированы?
Парламентеры отвечали, что они офицеры, а не стряпчие, так что во всяких юридических закорючках не разбираются, и их сейчас интересует лишь одно: уйдут ли русские из поселка сами или их придется принудить к тому силой оружия? Штубендорф лишь головой покачал: он, к сожалению, лишен возможности принять великодушное предложение адмирала. Он, изволите ли видеть, немец, сиречь — человек дисциплины; в Русско-Американской компании, которой он сейчас имеет честь служить по контракту, портовые сооружения приписаны к Navy (ну, вроде как остров Вознесения был некогда объявлен «HMS — кораблем Его Величества», с тем, чтобы проводить содержание на нем гарнизона по флотской, а не по армейской статье бюджетных расходов); соответственно, на них — чисто формально — распространяются все требования русского морского устава 1720 года; а устав тот категорически запрещает экипажу оставлять корабль, не потерявший плавучести. Так что мы могли бы, без ущерба для чести, оставить свои оборонительные позиции, да! — но только если нам подскажут, как это вот плавсредство (тут лейтенант обвел широким жестом постройки в обрамлении пышной тропической зелени и даже для убедительности потопал армейским башмаком по черному вулканическому мелкозему дорожки) может дать течь и начать тонуть.



Всё о книге/авторе:
Back to top